Далеко ли Молдове до унири?

В нашей политике есть ряд годами «тлеющих» тем, которые не вызывают заметного общественного раздражения только потому, что кажутся несбыточными фантазиями, далёкими и от практического воплощения, и от влияния на реальную политику государства. До поры до времени одной из таковых была униря. Но за прошедшее полугодие этот вопрос раздули сразу с нескольких сторон, судя по всему, с разными мотивами и целями. «Зачинщиком» новой унионистской волны стала Майя Санду, заявившая в январском интервью одному из международных подкастов, что на референдуме об объединении с Румынией проголосовала бы «за». Впоследствии она развила свою мысль, пояснив, что если сценарий вступления в ЕС по каким-то причинам не сработает, то Кишинёв рассмотрит другие варианты. Не менее резонансным вышло и недавнее высказывание Санду про молдавскую государственность как «историческую несправедливость», которую необходимо исправить понятно каким образом. Тем временем румынский президент Никушор Дан подтверждает, что Молдову принять в состав готовы, как только этого захотят её граждане. К слову, по данным местной социологической компании INSCOP, в соседнем государстве в поддержку объединения высказываются более 70% населения. У нас, впрочем, ситуация иная: проведённый iData опрос показывает, что в Молдове за унирю выступают, как и прежде, около 40% респондентов. Кому-то может показаться, что консенсус активно созревает и процесс набирает обороты. Однако холодный взгляд на арифметику вопроса рисует несколько иную картину. Безусловно, процент сторонников слияния двух государств уже давно перестал быть маргинальным. Всё-таки речь идёт почти о половине граждан нашей страны. Более того, на фоне войны в Украине, ухудшения отношений с Россией и ускоренной евроинтеграции униря постепенно превращается из историко-романтической истории в сценарий стратегической безопасности. При всём при этом, если посмотреть на ситуацию глазами социолога или политтехнолога, то становится очевидно, что в стандартном режиме осуществить объединение двух государств на нынешнем этапе пока сложно. Ни в Молдове, ни в Румынии, погрузившейся в глубокий внутренний кризис, сегодня нет политической, социальной и геополитической базы, которая позволила бы реализовать такой проект быстро и бесконфликтно. Конституция Молдовы и статья 142 недвусмысленно говорят о том, что для пересмотра положений о суверенитете и независимости необходимо одобрение большинства граждан, внесённых в избирательные списки. По данным ЦИК на 2025 год, таковых насчитывается почти 3,3 миллиона человек. Следовательно, для победы референдума нужно около 1,65 миллиона голосов «за». Если сравнить этот проходной порог с результатами Майи Санду и партии PAS на последних выборах, то до необходимого количества не хватает порядка 700 тысяч голосов. Таким образом, на сегодняшний день математика унири абсолютно не сходится, упираясь в значительный дефицит сторонников. Поэтому сегодня все унионистские кривотолки выполняют скорее функцию альтернативного сценария и существуют как потенциальная возможность на случай резкого ухудшения региональной ситуации. Но это точно нельзя рассматривать как исполнимый в существующих правовых рамках замысел. Помимо сухих цифр есть и другие факторы, которые невозможно решить референдарным способом. Среди них – статус приднестровского региона, который усложняется пребыванием российского воинского контингента и наличием старых армейских складов. Помимо этого, есть сложно преодолимый общеевропейский консенсус о том, что мы вступаем в ЕС в общем пакете с Украиной. Ну и, наконец, реакция Москвы, воспринимающей молдо-румынский унионизм как стратегическую угрозу. Хотя, по правде говоря, для определённой части молдавской элиты сама возможность объединения служит скорее защитным инструментом в диалоге с Кремлём: можно ему угрожать тем, что при усилении давления РФ республика окончательно уйдёт под румынский и натовский зонтик. То, что тема унири вызывает у Москвы болезненную реакцию, подтверждают и косвенные признаки. Показательными выглядели недавний вояж лидера социалистов Игоря Додона в Минск и встреча с белорусским президентом, где Лукашенко якобы «ужаснулся слухам о готовности Молдовы стать частью другой страны». Похоже, что подобным образом Кремль решил просигнализировать, что рассматривает возможное поглощение Молдовы как неприемлемое для своих интересов. Для России это не только символическое исчезновение ещё одного постсоветского государства, а прямое расширение пространства ЕС и НАТО как минимум до Днестра. С военной точки зрения – однозначное изменение баланса сил в Черноморском регионе. С учётом всех обстоятельств наиболее интересен вопрос, при каких условиях идея унири может перетечь в практическую плоскость. И наиболее очевиден здесь следующий ответ – только в нестандартной ситуации. Как показывает исторический опыт, подобные процессы почти никогда не происходят в мирных спокойных условиях. А для кардинальной геополитической перестройки требуется сильный внешний импульс, будь то война, кризис безопасности или резкое изменение международного баланса. И тут как нельзя кстати, в ночь на 29 мая, российский беспилотник ударил по жилому многоэтажному дому в румынском Галаце, в непосредственной близости от молдо-румынской границы. Никушор Дан созвал заседание Высшего совета национальной обороны, а председатель Еврокомиссии заявила, что российская агрессивная война пересекла ещё одну линию. Таким образом, несмотря на уже ставшие привычными случаи проникновения БПЛА в воздушное пространство Европейского Союза, на этот раз инцидент фактически поставил Румынию в центр внимания ЕС и НАТО. Осталось только понять: это случайное совпадение или же перед нами выстраивают последовательность событий, которые должны сформировать необходимую критическую массу под принятие важного политического решения. Как нам кажется, именно в нынешней геополитической турбулентности и может скрываться тот самый «нестандартный стимул», который станет фактором форс-мажорного ускорения унири. Если Румыния окажется в эпицентре регулярных прямых российских атак, то аргумент, что необходимо защитить Молдову и проживающих там румынских граждан, приобретает совсем иное звучание. При таком раскладе теоретически возможен сценарий, при котором мы отрываемся от общего с Украиной переговорного пакета и входим в ЕС не через стандартную процедуру расширения, а через присоединение к Румынии как государству-члену. В истории европейской интеграции прецеденты нестандартных решений под давлением обстоятельств уже были, и самый близкий в этом плане пример – это реунификация ФРГ и ГДР. Впрочем, наиболее реалистичной в нынешних условиях выглядит даже не формальная униря, а ускоренное создание единого политико-экономического пространства под куполом промежуточной квазисоюзной конструкции. Фактически многие её элементы существуют уже сегодня: это и румынское гражданство для сотен тысяч молдавских граждан, и тесная торгово-экономическая кооперация. К тому же Румыния давно стала ключевым энергетическим и инфраструктурным партнёром Молдовы, а наши элиты всё активнее интегрируются в румынские и европейские структуры. Идея унионизма, которую десятилетиями считали утопией, сегодня, так или иначе, постепенно превращается в резервный план геополитического выживания. Но, несмотря на то что температура унионистского дискурса плавно поднимается, между горячими дебатами и реальной унирей пока всё ещё серьёзная дистанция. Преодолеть её патриотическими заявлениями или оптимистичными опросами общественного мнения невозможно. Нужен либо радикальный сдвиг электорального ландшафта, либо внешний шок, который переформатирует саму систему координат и откроет историческое «окно возможностей».