Как ФРГ охладила пыл унионистов в Молдове

Василий Тофан

Заявление германского посла о различиях между Молдовой и Румынией вызвало болезненную реакцию унионистов, поскольку затронуло самую уязвимую основу их идеологии – отрицание Молдовы как самостоятельного субъекта, а молдаван как отдельной нации. Кроме того, выяснилось, что румынизация, которую власти годами продвигают в привлекательной оболочке «евроинтеграции», имеет мало общего с европейским принципом уважения многообразия идентичностей

Заявление посла Германии в Молдове Хуберта Книрша о том, что общность языка и религии не означает автоматического совпадения идентичностей, вызвало бурную и во многом болезненную реакцию унионистских кругов по обе стороны Прута. Причина такого резонанса заключается не только в содержании сказанного. Примечательно, что неудобную для сторонников поглощения Молдовы Румынией мысль высказал не представитель оппозиции, не сторонник молдавской государственности и не политик, которого можно привычно обвинить в «пророссийских взглядах». Она прозвучала из уст дипломата одной из наиболее влиятельных стран Европейского союза. Комментируя рассуждения об унире как возможном «плане Б» для вступления Молдовы в ЕС, Книрш отметил, что решение об объединении могут принять только народы двух суверенных государств. Вместе с тем он поставил под сомнение утверждение о том, что население Молдовы и Румынии объединяют один язык и одна религия, указав на существование различных взглядов и идентичностей. На самом деле, дипломат лишь озвучил очевидный для современной Европы принцип: языковая, культурная или религиозная близость не уничтожает идентичностные различия и не предопределяет политическое объединение государств. Однако применительно к Молдове эта мысль затрагивает наиболее уязвимую часть унионистской идеологии. Ведь отечественная версия унионизма – это не концепция сравнения двух близких государств и не обычный проект углубления отношений между Кишиневом и Бухарестом. В его основе лежит отрицание Молдовы как самостоятельного исторического и политического субъекта, а молдаван – как отдельной нации. Поэтому признание даже самой возможности существования особой молдавской идентичности подрывает фундамент всей унионистской конструкции. Именно поэтому для унионистов слова германского посла прозвучали как холодный душ. Национализм, отрицающий собственную нацию Молдавский унионизм имеет специфические и во многом парадоксальные идеологические основы. Он сформировался на волне националистической мобилизации конца 1980-х годов, однако этот национализм был направлен не на развитие самостоятельной молдавской нации и укрепление ее государственности. Если быть исторически точным, то этот проект был построен на концепции исторического реванша и возвращения Румынией ранее оккупированной территории Бессарабии в период Второй мировой войны. В классическом понимании национальное движение стремится консолидировать собственный народ, укрепить его политическую субъектность, создать или защитить национальные институты и обеспечить суверенное развитие. Однако в Молдове значительная часть националистического движения в принципе не была самостоятельной и представляла собой румынских идеологов. Концептуальным ядром национального самоопределения стало отрицание самостоятельного существования той нации, от имени которой первоначально провозглашалось «национальное возрождение». Населению объясняли, что отдельного молдавского народа якобы не существует, их историческое самоназвание является результатом заблуждения или внешнего воздействия, а собственная идентичность представляет собой искусственную конструкцию. Молдавский язык объявили архаичным народным диалектом румынского языка, а молдавскую государственность – следствием исторического разделения «единого румынского народа». В рамках подобного мировоззрения Республика Молдова не обладает самостоятельной ценностью. Она рассматривается как временно отделенная часть Румынии, историческое недоразумение или переходное государственное образование, существование которого должно завершиться «воссоединением». Молдаване в этой системе координат также утрачивают право самостоятельно определять свою национальную принадлежность. Если человек считает себя молдаванином, а не румыном, сторонники радикального унионизма объясняют это не его свободным выбором, семейной традицией или историческим самосознанием, а недостатком знаний, последствиями «советской пропаганды» либо неспособностью осознать свою якобы истинную национальность. Возникает идеология, претендующая на право определять идентичность человека вопреки его собственному самоощущению. В этом заключается главный парадокс молдавского унионизма. Возникнув на националистической основе, он не сформировал проект самостоятельной молдавской нации. Напротив, его конечной целью стало растворение молдаван в румынском национальном пространстве и устранение Молдовы как отдельного политического субъекта. Под лозунгами национального возрождения фактически продвигался отказ от собственной нации. Под видом восстановления исторической справедливости – ликвидация самостоятельной государственности. Под призывами вернуться к «истинной идентичности» – замещение существующего самосознания населения идентичностью соседнего государства. Такая модель формировалась не в политическом вакууме. За румынским проектом стояло государство, обладавшее несопоставимо большими политическими, экономическими, дипломатическими, образовательными и информационными ресурсами. После распада СССР Румыния получила широкие возможности влиять на процессы в соседней республике и постепенно превратилась в основной внешний центр продвижения своей идентичности. Образовательные программы и стипендии, подготовка кадров, поддержка СМИ и неправительственных организаций, массовое предоставление румынского гражданства, развитие связей между политическими элитами, унификация учебных программ и расширение общего информационного пространства сформировали разветвленную инфраструктуру румынизации. Речь шла уже не просто о культурном взаимодействии двух соседних стран. Возникла асимметричная модель, в которой Румыния постепенно приобретала функции политического, идеологического и культурного «старшего брата», тогда как Молдове отводилась роль исторической территории, которую необходимо вернуть в общее румынское пространство. Само использование понятия «Бессарабия» в унионистском дискурсе нередко выполняет именно эту функцию. Молдова перестает восприниматься как самостоятельный субъект современного международного порядка и превращается в территорию, определяемую исключительно через отношение к Румынии. Ее настоящее становится вторичным по отношению к предлагаемой трактовке прошлого, а право самостоятельно определять будущее подменяется тезисом о необходимости исправить историческую «ошибку». В результате сформировалась модель навязанного национализма. Национальная мобилизация была направлена не на укрепление собственной молдавской идентичности, а на ее вытеснение и замену румынской. За 35 лет этот процесс проник практически во все сферы общественной жизни. Изменялись образовательные программы и официальная трактовка истории, продвигалась концепция «единого румынского народа», а молдавская идентичность постепенно вытеснялась из государственного и публичного пространства. В 2023 году парламентское большинство заменило в законодательстве понятие «молдавский язык» на «румынский», превратив сложный исторический и идентичностный вопрос в предмет административного решения. Однако даже спустя десятилетия повсеместного навязывания румынской идентичности сторонникам унири по-прежнему приходится доказывать молдаванам, что они не являются молдаванами. Сам этот факт свидетельствует о глубоком внутреннем противоречии проекта. Униря в европейской обёртке В последние годы унионистская политика получила новую и значительно более привлекательную оболочку – европейскую интеграцию. Прямой призыв отказаться от собственной государственности способен вызвать естественное отторжение у значительной части общества. Поэтому объединение с Румынией все чаще представляется не как ликвидация Республики Молдова, а как ускоренный путь в Европейский союз. Расширение влияния Бухареста объясняется европейской солидарностью, румынизация образовательного и культурного пространства – возвращением к европейским корням, а постепенное ослабление самостоятельной субъектности страны – углублением евроинтеграции. Таким образом, унирю пытаются упаковать в привлекательную оболочку «европейского выбора». Эта политическая технология позволяет скрыть фундаментальное различие между двумя процессами. Интеграция в ЕС предполагает присоединение государства к общему политическому, правовому и экономическому пространству при сохранении его международной субъектности. Государство становится членом союза, но не прекращает существование, а его граждане получают новые права и возможности, не отказываясь от собственной национальной идентичности. Унионистский проект предполагает противоположный результат: Молдова, растворяется в Румынии, исчезая как отдельный субъект международного права. Ее государственные институты утрачивают самостоятельность, а территория включается в политико-правовую систему соседнего государства. Поэтому отождествление евроинтеграции с румынизацией является политической манипуляцией. Евросоюз не требует ликвидации Молдовы, отказа от собственного самоназвания или признания румынской идентичности единственно допустимой. Напротив, современная Европа основана на признании сложных и множественных идентичностей. Европейские государства используют различные модели защиты языковых, национальных и региональных сообществ. Немецкоязычная Австрия не обязана становиться частью Германии. Франкоязычные граждане Бельгии не превращаются автоматически во французов. Общий язык не лишает Ирландию самостоятельной государственности и не объединяет англоязычные страны в единое политическое пространство. Именно поэтому формула «один язык – один народ – одно государство» имеет мало общего с современной европейской моделью. Это упрощенный националистический конструкт, в котором языковая близость используется для отрицания существующих идентичностей и обоснования политического поглощения. Комментарий Хуберта Книрша оказался болезненным именно потому, что разрушил привычное отождествление румынизации с европеизацией. Если существуют два суверенных государства и решение зависит от воли их народов, значит, Молдова является самостоятельным субъектом, а ее население обладает правом на собственный политический выбор. Объединение в таком случае представляет собой лишь один из возможных проектов будущего, а не предопределенное завершение истории. Еще более чувствительным оказался тезис о различии идентичностей. Если молдаване являются отдельной нацией, их государственность приобретает самостоятельную ценность. Если Молдова обладает собственной исторической и политической субъектностью, ее существование невозможно представить лишь как временное отклонение от «естественного» единства с Румынией. В таком случае униря перестает выглядеть как восстановление заранее заданной исторической нормы и становится тем, чем является с политико-правовой точки зрения, – проектом прекращения существования одного государства и включения его территории в состав другого. Именно эту дискуссию унионисты на протяжении многих лет пытались заменить рассуждениями о «едином языке», «единой культуре» и «возвращении в Европу». Книрш фактически оживил тему, которую сторонники объединения стремились исключить: жители Молдовы обладают собственной идентичностью и не обязаны отказываться от нее даже при наличии культурной близости с Румынией. Особую остроту ситуации придало то, что этот вопрос поставил представитель Германии. Если бы аналогичную позицию высказал молдавский оппозиционный политик, ее, вероятно, попытались бы объявить проявлением «молдовенизма», «советского мышления» или российского влияния. За последние годы подобные обвинения превратились в удобный способ вытеснения альтернативных взглядов. Однако применить такую схему к дипломату ведущего государства ЕС значительно сложнее. Германия является одним из главных политических и экономических центров Евросоюза и важным партнером Молдовы. Поэтому слова ее представителя невозможно без серьезных репутационных издержек представить как «анти­европейскую пропаганду». Более того, позиция Книрша соответствует европейской логике значительно больше, чем унионистская формула унификации. Но она болезненно ударяет по идеологическому стержню правящего режима, показав, что проводимая им примитивная румынизация не является ни обязательным условием, ни естественным продолжением евроинтеграции. Политический цугцванг Показательной стала реакция нашего Министерства иностранных дел, которое не стало давать содержательную оценку словам германского посла и фактически переадресовало вопросы самим немцам. Подобная осторожность абсолютно не свойственна этому ведомству, которое за период режима Санду превратилось в рупор самой замшелой пропаганды. Однако в данной ситуации любой развернутый ответ ставил официальный Кишинев в положение политического цугцванга. Согласиться с послом означало бы признать, что активно навязываемая языковая и культурная близость не отменяет самостоятельной молдавской идентичности. Это неизбежно поставило бы под сомнение значительную часть унионистского нарратива, который в последние годы все глубже интегрируется в государственную политику. Открыто возразить было еще сложнее. В таком случае властям пришлось бы доказывать и вступать в спор о том, что общность языка позволяет отрицать самостоятельность национальной идентичности, опровергая фундаментальные основы самого Евросоюза. К тому же попытка опровергнуть германского дипломата неизбежно привлекла бы еще больше внимания к главному вопросу: почему сторонники объединения настолько болезненно реагируют на само предположение, что молдаване могут обладать собственной идентичностью? Поэтому молчание стало наиболее безопасной тактикой. Оно позволило не вступать в конфликт с Берлином и одновременно не раздражать унионистскую часть политического окружения власти. Однако отказ от комментария не устранил возникшее противоречие. Напротив, он лишь подчеркнул, насколько уязвимым остается идеологический фундамент проводимой политики. Приднестровье: идентичность как ключ к будущему Заявление германского посла имеет отдельное значение для Приднестровья, которое выстраивает свою субъектность на противостоянии национализму, унионизму и попыткам навязывания румынской идентичности. Именно неприятие националистического курса конца 1980-х – начала 1990-х годов, сопровождавшегося языковой унификацией, отрицанием многонационального характера общества и усилением унионистских настроений, стало одним из ключевых факторов формирования приднестровской де-факто государственности. В отличие от Молдовы, которая отказалась от собственной идентичности, но так и не смогла полностью заменить ее чужой – румынской, Приднестровье превратило свою идентичность в фундамент государственного строительства. Она формировалась на протяжении столетий на основе исторической общности населения, многонациональности, равноправия народов и языков. Эта идентичность сохранялась и развивалась вопреки международной и геополитической конъюнктуре, внешнему давлению и отсутствию международного признания. В рамках собственного государства в форме «Приднестровской Молдавской Республики», объявленного наследником государственности МАССР и МССР, приднестровцы сплотились как многонациональная общность с особым коллективным самосознанием. В этом отношении Приднестровье сегодня находится в более сильной идентичностной позиции, чем правобережная Молдова. Существование сформировавшейся за десятилетия приднестровской идентичности и соответственно приднестровского народа как гражданской нации уже невозможно игнорировать при обсуждении будущего данного субъекта. Поэтому слова германского посла о различии идентичностей имеет прямое отношение к молдо-приднестровскому урегулированию. Если языковая или культурная близость не отменяет отдельную идентичность, то ссылки на международно-признанные границы или общее советское историческое прошлое также не могут бесспорно использоваться для навязывания населению левобережья политического будущего без учета его воли. Процесс евроинтеграции не способен устранить эту проблему и не может служить способом ее обхода. Напротив, по мере продвижения к Европейскому союзу вопрос окончательного и всеобъемлющего урегулирования отношений с Приднестровьем будет приобретать все большее значение. Невозможно полноценно интегрировать в Евросоюз государство с жёстким идентитарным неурегулированным конфликтом, особенно учитывая наличие гагаузской автономии и районов компактного проживания болгар, украинцев и цыган. Пресловутый «путь в ЕС» неосуществим без приоритетного определения политико-правовой модели отношений между сторонами. Если европейский подход действительно основывается на уважении идентичностей, демократических процедурах и свободном волеизъявлении, мнение приднестровцев не может быть проигнорировано. Попытка автоматически включить Приднестровье в европейское пространство вслед за Молдовой, без согласия населения (к примеру, выраженного посредством референдума при международном наблюдении) и без достижения окончательного урегулирования, противоречит принципам уважения идентичности и демократического выбора, о которых напомнил Книрш. Кроме того, это прямой путь к новой эскалации и региональной войне, в которую по очевидным причинам будут прямо вовлечены Россия и страны НАТО. Похоже, отдельным странам ЕС такой сценарий не кажется приемлемым. И это весьма неприятное открытие для унионистского режима Санду. В этом смысле сигнал ФРГ одновременно важен для Кишинева и Тирасполя. Для первого – напоминанием о том, что евроинтеграция не дает права игнорировать отдельную идентичность и навязывать румыноцентричное политическое будущее обществу, которое ее не разделяет. Для второго – подтверждением того, что сохранение собственной идентичности и последовательное выражение воли населения остаются важнейшими политическими аргументами в условиях меняющейся мировой и европейской архитектуры.