Зачем Молдове новый закон об осадном и военном положении?

Власти продолжают последовательно формировать в общественном сознании представление о Молдове как о государстве, находящемся в условиях возрастающих военных угроз и рисков

Война России против Украины, изменение региональной архитектуры безопасности, участившиеся инциденты с беспилотниками и ракетами, нарушения воздушного пространства – все это используется как обоснование необходимости менять подходы к национальной обороне и расширения возможностей государства по реагированию на угрозы. Очередным шагом в этом направлении стало выдвижение проекта нового закона об особых правовых режимах исключительного характера, призванного заменить действующий с 2004 года акт. Как и предыдущие инициативы, новый проект отличается внушительным объемом и претензией на основательность. Многочисленные главы, статьи, перечни полномочий, процедур и специальных мер демонстрируют стремление властей представить себя в качестве компетентного субъекта, заблаговременно готовящегося ко всем сценариям развития событий. Это послание адресовано одновременно внутренней аудитории и международным партнерам: Молдова полностью осознает растущие риски, располагает необходимой институциональной волей и намерена адаптировать государственную систему к новым реалиям. Но насколько объективно эти реалии изменились по сравнению с 2004 годом? Действительно ли региональная обстановка требует именно такого масштабного пересмотра законодательства и провокационных посылов на внешнюю арену? Безусловно, российско-украинский конфликт стал крупнейшим в Европе со времен распада Югославии. Однако утверждать, что до этого Европа была дружественным пространством, было бы неверно. Вооруженные столкновения на Балканах, война в Косово, активное расширение Североатлантического альянса на восток и растущие политические трения между странами уже тогда говорили об эфемерности заявлений о «мирном и демократическом 21 веке» и возрастающем потенциале эскалации на континенте. Молдова, в свою очередь, лично пережила конфликт 1992 года, и наши элиты вполне способны понимать логику политических решений, неизбежно ведущих к военным сценариям. Следовательно, вопрос не столько в том, что военные угрозы появились лишь в последние три-четыре года, сколько в том, почему именно сейчас власти сочли нужным настолько подробно регламентировать механизмы введения осадного положения и состояния войны. Публичное объяснение о том, что после принятия Закона № 248/2025 об управлении кризисными ситуациями действующий закон 2004 года утратил актуальность, не вполне убедительны. Выделение чрезвычайного положения в самостоятельное законодательство само по себе не означало, что оставшиеся два режима нуждались в столь масштабной концептуальной перестройке. Можно было ограничиться техническим обновлением соответствующих норм, устранением противоречий и уточнением процедур. Однако власти предпочли громко преподнести практически новую систему правового регулирования. И здесь возникают вопросы уже не только к содержанию отдельных положений, но и к институциональной модели, которую предлагает законопроект. Фактически он усиливает роль главы государства в системе управления страной в условиях особых правовых режимов. Президент получает более четко закрепленные функции стратегического руководства обороной, одновременно возглавляя Совет национальной безопасности и Верховное командование Вооруженных сил. То есть, две структуры вместо предусмотренной сейчас в виде Совета высшей обороны. Сам Совет становится центральным механизмом стратегической координации, в том числе в сфере кризисного управления. Формально решение о введении осадного положения, как и прежде, остается за парламентом. Однако новая модель усиливает влияние президентской вертикали на последующее управление страной. В условиях нынешней политической системы, где ключевые государственные институты находятся под контролем правящей партии, подобную концентрацию стратегических функций авторы законопроекта посчитали безальтернативной. Самые большие сомнения вызывает расширение поводов для введения осадного положения. Действующий закон связывает его прежде всего с неизбежностью вооруженной агрессии. Проект же предлагает три самостоятельных основания, включая «враждебные действия военного характера», «гибридные и подрывные действия», а также иные «серьезные угрозы с идентифицируемой военной составляющей». Теперь не обязательно ожидать вооруженного нападения – достаточно признать наличие действий, «обладающих военной составляющей и создающих прямую и серьезную угрозу государственному суверенитету, территориальной целостности, конституционному строю или обороноспособности». При этом доказывать недостаточность обычных механизмов управления кризисными ситуациями при гибридных и подрывных действиях даже не нужно. Понятия военной составляющей и гибридных угроз, несмотря на внушительный объем текста, исчерпывающих определений не имеют, что оставляет широкое поле для интерпретаций обстоятельств, которые могут послужить поводом для введения особого режима. Что все это означает применительно к нашим реалиям? Могут ли пролеты беспилотников и их падение на территории Молдовы стать основанием для введения осадного положения? С учетом постоянной агрессивной риторики властей ответ, увы, напрашивается не самый оптимистичный. Нам всем уже рассказали и о происхождении падающих аппаратов, и о наличии недружественного умысла иностранного государства, и о целенаправленном характере его действий. А еще мы слышали о диверсиях и систематических атаках, так что соответствующие обстоятельства могут быть вполне определенно квалифицированы в рамках новых оснований. Может ли, к примеру, таким основанием стать многолетнее присутствие российских войск в Приднестровье? Сам по себе исторически сложившийся факт иностранного военного присутствия не равнозначен акту вооруженной агрессии. Однако проект прямо относит к ним использование военных сил другого государства, находящихся на молдавской территории вопреки условиям соглашения или после прекращения его действия. Позиция властей по поводу разделения российской военной составляющей на ОГРВ и миротворцев известна. Не будет громкой сенсацией и возможная денонсация соглашения, подписанного Снегуром и Ельциным в июле 1992 года. Поэтому новые формулировки о «гибридных» и «подрывных» действиях наводят на тревожные мысли о политико-правовой интерпретации имеющейся ситуации в новой правовой рамке. Аналогичный вопрос возникает насчет приднестровских военных структур. В случае квалификации определенных их действий как организованной вооруженной деятельности, осуществляемой при участии иностранного государства, соответствующие положения проекта вполне могут быть использованы для обоснования введения особого режима и тем более выражения публичных угроз введения. Широта подобных интерпретаций вызывает наибольшую обеспокоенность. Получается, что потенциально под действие нового законодательства могут попасть не только ситуации непосредственного военного столкновения, но и обстоятельства, которые десятилетиями составляли часть региональной реальности. Само собой, нельзя оставить без внимания и последствия для населения. Проект подробно регламентирует мобилизационные обязанности, привлечение к выполнению задач в интересах обороны, реквизицию имущества, ограничения передвижения. Отдельно закрепляется обязанность граждан Молдовы, подпадающих под мобилизационные требования и получивших соответствующее уведомление, принять меры для возвращения из-за границы и явиться в установленное место и срок. Для тысяч наших людей, постоянно проживающих в России и странах ЕС, это большая проблема. Помимо этого, осадное положение предполагает введение ограничительных мер, а действующее избирательное законодательство предусматривает особые последствия для организации выборов в условиях такого режима. И стоит ли делать специальную оговорку, что очередные электоральные циклы с целым рядом дилемм для правящей власти у нас впереди. А что в этой ситуации предлагает оппозиция? Пока складывается впечатление, что ее реакция преимущественно носит ситуативный характер. Более того, политические заявления оппозиционных лидеров, преимущественно алармистские, пока усиливают общественную тревогу, чего на самом деле и добивается PAS. Нельзя исключать, что новый закон рассматривается властями лишь как демонстрация готовности к более жесткому противостоянию с Россией в рамках обязательств по гармонизации военного законодательства и внешней политики с ЕС. Но создание критической массы мобилизационных факторов вкупе с воинственной риторикой в один момент могут сделать невозможным возврат к спокойной мирной жизни.